Московская пересыльная тюрьма как пишется

«Неизвестный господин, оставшийся у нас,— государственный преступник»

Московская пересыльная тюрьма как пишется

В декабре 1864 года из московской пересыльной тюрьмы бесследно исчез один из опаснейших врагов власти — польский революционер и бывший штабс-капитан русской армии Ярослав Домбровский. Расследование его исчезновения долго не приносило никаких результатов, и поразительную истину жандармские офицеры выяснили совершенно случайно.

Евгений Жирнов

“За учреждение тайного общества”

1 декабря 1864 года в московскую пересыльную тюрьму на Колымажном дворе было доставлено предписание: бывшего штабс-капитана Домбровского, ожидающего этапирования к месту отбывания пятнадцатилетней каторги, ввиду вновь полученных сведений отправить не в Сибирь, а к месту проведения повторного следствия.

Выпускника Николаевской академии Генерального штаба Ярослава Домбровского, направленного для дальнейшего прохождения службы в принадлежавшую России часть Польши — Царство Польское, арестовали в августе 1862 года в результате, как тогда было принято говорить, несчастного стечения обстоятельств.

У одного из офицеров Варшавского гарнизона пропал револьвер. Он подозревал в краже знакомых — девиц Петровских. Но при обыске пропавшего оружия у них не нашли и потому решили обыскать дома и квартиры всех знакомых Петровских, включая Домбровского.

Оружия не было и у него. Зато обнаружились бумаги, свидетельствующие, что штабс-капитан ведет какую-то тайную переписку.

А также его перевод пособия по тактике на польский язык, что в условиях, когда власти со дня на день ждали очередного восстания поляков, вызывал серьезные подозрения.

Я согласился, не сообразя всей великости ответственности, которую я принимал на себя из-за врага моего отечества

Домбровского отправили в самую охраняемую тюрьму Царства Польского — 10-й павильон Варшавской цитадели — и приступили к допросам.

Арестованный ни в чем не признавался, но по тем или иным причинам арестовывали все больше его соратников по конспиративным делам, и они мало-помалу, сами того не желая, проговариваясь о казавшихся незначительными деталях, помогли жандармским офицерам выяснить, что Домбровский — далеко не последняя фигура в польских антиправительственных кругах.

После начала в Царстве Польском восстания 1863 года количество арестованных росло день ото дня, и не все из них выдерживали давление на допросах.

Из собранных показаний явствовало, что Домбровский — один из руководителей подполья, и в октябре 1864 года военный суд приговорил его к смертной казни.

Однако, поскольку он категорически отрицал все обвинения, а построены они были исключительно на показаниях, не подтвержденных никакими уликами, наместник Царства Польского граф Ф. Ф. Берг решил смягчить наказание. Окончательный приговор гласил:

“За учреждение, в бытность в Санкт-Петербурге, тайного общества с целью способствовать подготовлению восстания в западном крае России, преступные сношения с членами мятежнической партии в Царстве Польском и участие в приготовительных действиях этой партии лишается чинов, дворянского достоинства, медалей в память войны 1853-1856 годов, ордена святого Станислава 3-й степени, всех прав состояния и ссылается на каторжную работу в рудниках на пятнадцать лет; имущество же его, как родовое, так и благоприобретенное, конфискуется в казну”.

Домбровского отправили по этапу в Москву, где он сначала находился в городской полицейской части, а потом был переведен в пересыльную тюрьму в бывшем Колымажном дворе на Волхонке. 2 декабря 1864 года, когда тюремное начальство решило исполнить приказ об отправлении его на повторное следствие, Ярослава Домбровского среди арестантов не обнаружили.

“Принять самые деятельные меры”

Росинформ, Коммерсантъ

В “Дополнении к суточному приказу по московской полиции” от 5 декабря 1864 года, подписанном московским обер-полицмейстером генерал-майором графом Г. К. Крейцем, говорилось:

“2 ч. Декабря во время сопровождения в бани Польских арестантов из Колымажного двора, сбежал арестант бывший капитан Ярослав Домбровский.

Приметы его: небольшого роста, блондин, среднего телосложения, усы небольшие, закрученные кверху, борода едва заметная, нос прямой, глаза небольшие, серые, рот правильный, лицо несколько худощавое, чистое, лет не более 30…

Предписываю по Полиции принять самые деятельные меры по розыску Домбровского и по отыскании сделать у него обыск, задержать его и мне донести”.

Активное расследование побега Домбровского велось и в тюрьме. Версию о побеге по пути в баню или обратно скоро отбросили. Арестантов пересчитывали постоянно, и никто тогда не пропал.

Затем один из заключенных сообщил тюремному начальству, что Домбровский бежал еще 1 декабря с помощью торговцев, за плату доставлявших еду состоятельным арестантам прямо в камеры.

Приходившего в тот день в камеру Домбровского приказчика арестовали, но вскоре, убедившись в его непричастности к исчезновению особо опасного государственного преступника, отпустили.

Ввиду отсутствия каких-либо новых данных по делу следствие прекратили, решив, что раз Домбровский нигде не замечен, то он уже бежал за границу.

Тех, кто помогал побегу, обнаружили только полтора года спустя. Причем совершенно случайно. Народоволец М. Н. Загибалов, арестованный по делу стрелявшего в императора Александра II Д. В. Каракозова, на допросе 10 мая 1866 года рассказал о том, как прятал Домбровского после побега:

“В конце ноября или в начале декабря 1864 г. на общую квартиру мою и Юрасова, в Трехпрудном переулке, в доме Мухина, вечером пришел некто Шостакович в сопровождении неизвестного мне человека и говорил о чем-то с Юрасовым; я в это время куда-то выходил и поэтому не знаю, в чем заключался этот разговор.

Когда я возвратился, Шостаковича уже не было, и Юрасов объявил мне, что этот неизвестный господин, оставшийся у нас,— государственный преступник Домбровский, приговоренный к 15-летней каторжной работе, что он просится пробыть у нас несколько времени и было бы бесчеловечно отказать ему.

Признаюсь, мне стало чрезвычайно жаль Домбровского, которого ожидала такая участь, и я согласился на его пребывание у нас, не сообразя всей великости ответственности, которую я принимал на себя из-за совершенно незнакомого мне человека и притом врага моего отечества. Это было увлечение молодости и сочувствие к чужим страданиям.

Домбровский пробыл у нас дня 3 или 4, твердо не помню, вообще же около этого времени. Шостакович бывал все это время несколько раз в день у нас и переговаривал с Домбровским насчет паспорта, с которым он мог бы жить безопасно.

На 3-й, кажется, день по поселении у нас Домбровского он принес ему вид на имя учителя какой-то гимназии, фамилию теперь не припомню, и они делали там подчистки. Вид был настоящий.

В это же время Шостакович сказал Домбровскому, что он может перейти теперь к нему, ибо он поселился на другой, более удобной квартире, чем прежняя, в которой он не решался его поместить. К нам же Шостакович привел Домбровского, потому что рассчитывал, что если мы и не примем его, то, во всяком случае, не донесем на него”.

Не помню, кто из нас выскоблил часть первой палочки буквы Ш и таким образом получилась буква М

Арестованный Б.-А. П. Шостакович на допросах утверждал, что стал соучастником побега Домбровского совершенно случайно:

“Около 5 часов вечера Домбровский встретил меня на улице и обратился ко мне с просьбой позволить ему переодеться. Он был одет деревенской бабой — внизу у него была мужская одежда: темно-серые брюки и коричневого цвета сюртук обыкновенного статского покроя.

Я согласился на его просьбу и, взявши из дому плащ и фуражку, нанял извозчика, и мы поехали по разным улицам; приехавши часов в 10 вечера к Екатерининской или Елизаветинской больнице (названия ее хорошо не помню), я отдал ему плащ и фуражку, которые он надел сверх бывшей на нем женской юбки, платок же с головы снял и надел фуражку. После того мы ходили по бульварам часов до 2 ночи для того, чтобы позднее явиться в трактир, где предположили провести ночь. В 2 часа мы пришли в гостиницу “Крым”, где, спросивши ужин, и ночевали в отдельном номере. Юбку женскую он бросил в отхожее место”.

Его описание следующих событий совпадало с описанием Загибалова, за исключением одной небольшой детали:

“Приведя Домбровского к Ишутину, я не сказал настоящей фамилии Домбровского, а назвал его Морелем, бежавшим поляком; я сделал это потому, что не надеялся на молчание Ишутина”.

“Катался на наемном извозчике”

Как следовало из показаний Шостаковича, особо опасный и повсеместно разыскиваемый государственный преступник спокойно жил в Москве и притом особо не прятался:

“Я взял Домбровского… и привез к себе на квартиру в д. священника ц. Успенья на Покровке. Паспорт ему был сделан таким образом: у меня осталось свидетельство Шатилова; я не помню, кто из нас выскоблил часть первой палочки буквы Ш и таким образом получилась буква М. У меня ли была сделана подскобка или в квартире Ишутина, я не припомню.

Паспорт этот был предъявлен в местный квартал для прописки. Домбровский жил в квартире Калистовых как постоялец и платил им 25 р. в месяц, в отдельной комнате, которая предназначалась к отдаче в наем. Он, Домбровский, мне сказал, что у него есть 200 р. с., но денег у него я не видал.

Я ходил с ним обедать в трактир раз или два, раз катался на наемном извозчике, в это же время он купил себе енотовую шубу и заплатил за нее 50 р. с., шапку, галоши зимние.

Во время жительства его на квартире у Калистовых я с ним в первое время находился постоянно, но затем, вследствие несогласий с его взглядами на пропаганду, он стал удаляться от меня и несколько раз делал намеки, что я еще молод и до того, до чего дошел он, мне еще нужно дорасти. Со времени этих несогласий он стал уходить из дому один, куда именно, мне не говорил”.

Росинформ, Коммерсантъ

Встретившись с кем-то, Домбровский получил все необходимое для того, чтобы обзавестись документами на другое имя.

“Спустя несколько времени,— рассказывал Шостакович,— Домбровский принес ко мне лист гербовой бумаги, не помню, какого достоинства и с титулом или без титула, а также начерно написанный указ об отставке, прося меня переписать этот указ на принесенный им лист гербовой бумаги, на котором внизу была приложена сургучная печать и было, кажется, четыре подписи. Какого ведомства была эта печать и какие были подписи — не помню, а равным образом не могу припомнить имени и фамилии, какими был назван Домбровский в переписанной мною бумаге. Откуда Домбровский достал означенный лист с подписями и черновой указ об отставке, он мне не говорил. Приготовив этот документ, мы с Домбровским отправились к Ишутину и просили его сходить в канцелярию губернатора, где бы он, назвавшись именем, означенным в этом документе, испросил заграничный паспорт. Ишутин исполнить это отказался, как заметно было, из трусости”.

Домбровский пошел в канцелярию генерал-губернатора сам. Там он неожиданно встретил знакомого офицера, но тот, надо полагать, из чувства армейского товарищества или из нелюбви к жандармам промолчал. И у Домбровского появился настоящий заграничный паспорт на имя отставного полковника Рихтера.

С ним он в конце декабря 1864 года уехал в Петербург, но оставался в России до тех пор, пока ему не удалось организовать почти столь же загадочный, как и его собственный, побег жены из ссылки в Нижегородской области. В июне 1865 года супруги Рихтер совершенно спокойно и беспрепятственно покинули Россию.

Потом была революционная работа в Европе, участие Домбровского в Парижской коммуне, присвоение настоящего звания генерала и смерть от ранения в бою.

Но как же он все-таки смог бежать из тюрьмы на Волхонке? И почему был одет как деревенская баба? Шостакович на допросах в 1866 году ответил на эти вопросы:

“Решаюсь сказать все то, что я знаю, и на все вопросы, которые мне будут предложены, буду отвечать чистосердечно и откровенно. Я начну с того, каким образом Домбровский, по его словам, бежал с Колымажного двора.

1 декабря 1864 года он, надевши женскую юбку под полушубок и взявши с собой платок, отправился в числе арестантов в комнату, где собрались продавцы и продавщицы разных вещей. Присевши в угол, он надел платок на голову и вышел в числе продавщиц в 12 часов дня.

У кого были им взяты юбка и платок, я не знаю”.

Шостакович снова солгал. Как лгал, рассказывая о непричастности ни к чему Калистовых.

Именно он, один из руководителей центральной организации “Земли и воли”, организовывал побег, а женскую одежду, скорее всего, передала Домбровскому его родственница, жившая в Москве и приходившая на свидание к бывшему штабс-капитану.

Однако главным фактором успеха стало то, что никто не пересчитал торговок на входе в тюрьму и на выходе из нее. Не удосужился или не захотел? И коррупция в очередной раз оказалась сильнее госбезопасности.

Источник: https://www.kommersant.ru/doc/3247183

Краснопресненская «пересылка»

Московская пересыльная тюрьма как пишется

В настоящее время в Москве насчитывается восемь действующих тюрем, точнее – следственных изоляторов. Некоторые из них, такие как «Бутырка», «Лефортово» или «Матросская Тишина», что называется, у всех на слуху.

Их постоянно упоминают в СМИ, посещают журналисты и правозащитники, показывают по телевизору, звезды русского шансона сочиняют про них песни. Другие следственные изоляторы известны меньше. Хотя они тоже имеют довольно богатую историю.

Например, СИЗО 77/3 «Красная Пресня», расположенный в одноименном районе Москвы.

Тюрьма «Красная Пресня» была основана в 1937 году как пункт приема заключенных. прибывавших сюда со всех концов Советского Союза. Тогда правительство СССР решило построить большой судоходный канал, который бы связал Москву-реку с Волгой.

Через Волгу речные пути лежали на юг, на восток и на север – к Балтике. Москва становилась таким образом портом пяти морей, связываясь речным путем со многими регионами страны. Это был весьма выгодный с экономической точки зрения проект.

Объем земляных и бетонных работ при строительстве планировался большой, а современной строительной техники в стране было немного.

Поэтому при сооружении судоходного канала «Москва – Волга» власти решили использовать большие массы заключенных, вооруженных лопатами, ломами и кирками. Тем более что положительный опыт в данной сфере уже имелся.

Так, в 1934 году был пущен знаменитый Беломорско-Балтийский канал, полностью построенный руками зеков всего за три года.

Канал «Москва – Волга» являлся еще более грандиозным техническим сооружением. Поэтому для его строительства из всех тюрем и лагерей СССР стали свозить тысячи заключенных.

Правда, в строители канала мог попасть далеко не каждый зек, даже если он вызывался поехать на стройку добровольно. Совсем не брали политических, то есть осужденных по знаменитой 58-й статье тогдашнего УК.

А также матерых уголовников, чей срок заключения превышал десять лет. Таким образом, «на канал» отправляли в основном «бытовиков» и мелких уголовников.

В те годы на месте нынешних зданий изолятора располагались огромные деревянные бараки, обнесенные колючей проволокой, в которых жили каналоармейцы. В «Красной Пресне» производилась их «сборка». То есть зеков сортировали, разбивали на бригады и отправляли на строительные объекты.

Отправка производилась в массовом порядке. На железнодорожной станции «Красная Пресня» формировались эшелоны, в которые за один раз грузилось от 300 до 1500 человек. По некоторым данным, через «Красную Пресню» тогда прошло около 60 000 заключенных.

Транзитно-пересыльное отделение

Во время Великой Отечественной войны НКВД решил организовать на базе «Красной Пресни» транзитно пересыльное отделение. Некоторый смысл в этом имелся. Во-первых, таким образом существенно разгружались главные московские тюрьмы. Человека, который получил срок, прямо из зала суда отвозили на «Красную Пресню» и там готовили к этапу. Обычно осужденный находился на пересылке не больше месяца.

Во-вторых, сюда было удобно помещать транзитных арестантов, следующих через Москву. И в-третьих – охрана «Красной Пресни» имела навык работы как раз с большими массами заключенных и владела способами их «перевалки».

В послевоенный период через пересыльную тюрьму на Красной Пресне, имевшую уже капитальные каменные корпуса, прошли: писатель Александр Солженицын, немецкий фельдмаршал Фридрих Паулюс, бывший начальник «Смерша» генерал Петр Абакумов, генерал-лейтенант авиации Василий Сталин, знаменитая певица Лидия Русланова, киноартист Георгий Жженов и тысячи других, не столь знаменитых осужденных. В 1960 году, во время хрущевских реформ, пересыльная тюрьма была передана под надзор МВД и стала именоваться СИЗО № 3 ГУВД Москвы. Но функции ее остались прежними.

Специфику пересыльной тюрьмы очень хорошо описал правозащитник В.Абрамкин, сам побывавший в «Красной Пресне» в качестве арестанта. «…Сборка имеет и еще одно назначение: обломать арестанта, особенно новичка, – отмечает В.Абрамкин. – Сразу с автозака попадаешь как в мясорубку: крики, дубинки, иногда овчарки, постоянные пересчеты.

Это называется – «нагнать жути». И, честно говоря, тут иной раз лучше перетерпеть, иначе попадешь под обмолот, надзиратели на сборке бешеные. И еще об одном надо обязательно помнить. Пересылка, сборка- это места, где чаще всего можно встретиться с произволом (беспределом) не только со стороны надзирателей, но и со стороны некоторых заключенных.

Транзитка, сборка – это проходной двор тюремного мира, место без традиций. Там всегда больше, чем в обычных тюрьмах, людей, незнакомых с правильными арестантскими понятиями либо просто рассчитывающих, что со свидетелями своих бесчинств они больше никогда не встретятся.

Такие люди – те, кто просидел на этой пересылке больше других «пассажиров», – часто объединяются в стаи и грабят новичков…»

Одно время, в 70-х годах, в московской пересыльной тюрьме царил настоящий беспредел. Поэтому уголовные авторитеты предприняли довольно жесткие меры, чтобы своими методами навести там порядок.

В результате беспредельная «Красная Пресня» также стала жить по понятиям.

Кстати, по некоторым данным, знаменитый Япончик (Вячеслав Иваньков) был возведен в ранг вора в законе именно в московской пересылке.

Там, где воздух зоной пахнет

Заключенные, прошедшие через краснопресненскую пересылку, единодушно отмечают – атмосфера там значительно отличается от той, что царит в прочих московских тюрьмах. Как говорят опытные сидельцы – «воздух зоной пахнет». Пребывание в «Бутырке», «Матроске» или «Лефортове» еще оставляет подследственному определенные шансы на волю.

Вдруг на суде хороший адвокат вдребезги разобьет обвинительную версию прокурора, опровергнет собранные следствием доказательства, и суд огласит оправдательный приговор. А из СИЗО №3 для осужденного путь лишь один – прямо на зону. Поэтому в «Красной Пресне» сейчас, как ни в одном другом московском следственном изоляторе, соблюдают воровские законы.

Ведь с беспредельщика могут строго спросить сразу по прибытии в колонию.

Бытовые условия в СИЗО №3, как свидетельствуют очевидцы, находятся на приемлемом уровне. В бане имеется горячая вода, кормят неплохо, в камерах чисто. По загруженности камер следственный изолятор «Красная Пресня» можно считать одним из самых просторных в Москве.

В среднем в камере там содержится от десяти до двадцати человек, что по российским меркам вполне терпимо. Во всяком случае, с переполненными «бутырскими хатами» не сравнить. В плане работы магазина, приема передач и прочего дела также обстоят нормально. Администрация СИЗО особо не зверствует.

Видимо, поэтому в «Красной Пресне» не случалось серьезных бунтов, голодовок, захватов заложников,побегов и других чрезвычайных происшествий.

Суд в прямом эфире

Начиная с 2005 года в «Красной Пресне» ведется капитальный ремонт режимных корпусов с переоборудованием камер в соответствии с требованиями европейского стандарта.

Смонтирован специальный телемост СИЗО №3 – Верховный суд РФ. Дело в том, что по действующему сегодня УПК рассмотрение кассационной жалобы осужденного может происходить дистанционно, в прямом телеэфире.

Как говорится, новые технологии вторгаются в судебный процесс.

Одним из первых технической новинкой воспользовались полевой командир чеченских боевиков Салман Радуев и три его подельника.

Верховным судом Дагестана Салман Радуев был осужден на пожизненное заключение, Турпал Атгериев приговорен к 15 годам лишения свободы, Хусейн Гайсумов и Асланбек Алхазуров – к 8 и 5 годам соответственно. Осужденные сразу же подали кассационную жалобу в Верховный суд РФ.

Во время слушания жалобы Салман Радуев вел себя очень уверенно. Он заявил об отводе члену судебной коллегии Верховного суда РФ по уголовным делам Магомеду Магомедову. Радуев посчитал, что судья «…как выходец из Дагестана мог быть как прямо, так и косвенно заинтересован в исходе дела».

Однако суд оставил отвод без удовлетворения, впрочем, как и сам приговор. После окончания слушания Салман Радуев был этапирован в спецколонию для пожизненно осужденных «Белый лебедь», где через несколько лет скончался.

В «Красной Пресне» рассматривалась и кассационная жалоба осужденного Эдуарда Лимонова, известного писателя и политического деятеля, лидера нацболов. Вынесенный ему приговор также остался без изменений.

С недавних пор в «Красную Пресню» стали помещать и подследственных, в отношении которых еще не вынесен приговор. Это объясняется тем, что мест в московских изоляторах постоянно не хватает. При этом пересыльные функции за СИЗО №3 сохранились в полном объеме. Здесь по-прежнему формируются основные московские этапы, отправляемые в различные исправительные учреждения РФ.

По материалам газеты
“За решеткой” (№8 2010 г.)

Источник: http://www.tyurma.com/krasnopresnenskaya-%C2%ABperesylka%C2%BB

(17)

Московская пересыльная тюрьма как пишется

      В старые времена не поступали в театр, а попадали, как попадают не в свой вагон, в тюрьму или под колеса поезда. А кто уж попал туда — там и оставался. Жизнь увлекательная, работа вольная, простота и перспектива яркого будущего, заманчивая и достижимая.

      Здесь «великие» закулисного мира смотрят на мелкоту, как на младших товарищей по сцене, потому что и те и другие — люди театра. Ни безденежье, ни нужда, ни хождение пешком из города в город не затуманивали убежденного сознания людей театра, что они люди особенные. И смотрели они с высоты своего призрачного величия на сытых обывателей, как на людей ниже себя.

      — Горд я, Аркашка,— говорил Несчастливцев, шагая пешком из Керчи в Вологду, встретив Счастливцева, шагавшего из Вологды в Керчь…

      И пошли вместе старые друзья, с которыми я служил на одной сцене. Именно с них, с трагика Николая Хрисанфовича Рыбакова и комика Александра Дмитриевича Казакова, писал Островский героев своего «Леса».

      — Для актера трактир есть вещь первая,— говорил Аркашка.

      Я имел незабвенное удовольствие не раз сидеть с ними за одним столом в актерском трактире «Щербаки».

*

      …Владимирка — большая дорога. По избитым колеям, окруженная конвоем, серединой дороги гремит кандалами партия арестантов. Солнце жарит… Ветер поднимает пыль. Путь дальний — из Московской пересыльной тюрьмы в Нерчинскую каторгу.

      По обочине, под тенью берез, идут с палками и тощими котомками за плечами два человека. Один — огромный, в каком-то рваном плаще, ловко перекинутом через плечо, в порыжелой шляпе, с завернутым углом широких полей. Другой — маленький, тощий, в женской кофте, из-под которой бахромятся брюки над рыжими ботинками с любопытствующим пальцем.

      Большой широко шагает с деловым видом, стараясь не обращать на себя внимания встречных. Другому не до встречных: он торопится догнать спутника. Рыжая бороденка мочалкой, мокрая и серая от пыли и пота, текущего струйками по лицу.

      Но все-таки их заметили. Молодой парень первой шеренги, улыбаясь безусым губастым ртом, гремит наручниками, тыча в бок скованного с ним соседа, тоже, как и он, с обритой наполовину головой:

      — Глянь-ка, актеры! Гы… гы!

      — Не смейся, щенок! Может, сам хуже будешь!

      Да ведь это было. Было. Николай Хрисанфович в семидесятых годах в «Щербаках» в дружеской компании рассказывал этот анекдот.

      — Мы шли вот с Сашкой Казаковым из Владимира в Москву, меня вызвали в Малый, дебютировать в «Гамлете». Помнишь, Сашка? Ты тогда от своего барина бежал и слонялся со мной. Сколько я тебя выручал!

      — Да-с, Николай Хрисанфыч. Ежели бы не вы, запорол бы меня барин.

      — А как я тогда играл Гамлета! Это было в 1851 году. Как играл!

      — А потом, когда вас приняли в Малый, вы плюнули и сказали: «Не хочу быть чиновником!» — И мы ушли… В Воронеж ушли… А там вы меня выкупили у барина.

      Это подтверждение Казакова было нужно, потому что Рыбаков любил приврать. Казакова тогда уже знали как известного провинциального комика, скромного и правдивого человека, и уважали его. Все знали и его прошлое, хотя он усиленно старался скрыть его.

      Помещик Мосолов держал у себя в тамбовском имении театр, и Сашка Казаков, один из лучших актеров его крепостной труппы, крепко провинился перед барином тем, что сошелся с барской любовницей, крепостной актрисой.

Барин выпорол его и пообещал запороть до смерти, если он еще позволит себе ухаживать. Грех случился. Барину донесли. Актрису он сослал в скотницы, а Казакова приказал отвести на конюшню пороть.

Он вырвался, убежал, попал в труппу Григорьева, а потом уж Рыбаков оттуда увез его в Москву, выкупил на волю и много лет возил с собой.

      О знаменитом Н. X. Рыбакове, друге А. Н. Островского, остались только одни анекдоты, и ничего больше. Когда-то я записывал рассказы старых актеров и собирал их.

      В первые годы моей литературной работы журналы и газеты очень дорожили этим материалом, который охотно разрешался цензурой. Газета, печатавшая их, даже завела отдел для этого материала под рубрикой «Записки театральной крысы».

      Вот что сохранилось в моей памяти о знаменитом Н. X. Рыбакове.

      Двадцать лет Рыбаков сердился на Москву. Двадцать лет он приезжал постом то в знаменитый «Белый зал», то в неизменные актерские «Щербаки», и двадцать лет упорно не хотел выступать на московских сценах, даже несмотря на просьбу своего друга А. Н. Островского.

      И было на что рассердиться: в 1851 году Н. X. Рыбаков удачно дебютировал в «Гамлете» и «Уголино» на сцене Малого театра. Канцелярская переписка о приеме в штат затянулась на годы. Когда наконец последовало разрешение о принятии его на сцену, то Н. X. Рыбаков махнул рукой: «Провались они, чиновники!»

      И снова загремел по провинции.

      В начале семидесятых годов в Москве, на Варварской площади, вырос Народный театр. Драматург Чаев, помнивший дебют Н. X. Рыбакова в Малом театре, порекомендовал режиссеру А. Ф. Федотову пригласить Н. X. Рыбакова в его труппу.

      — Орало! Оралы нынче не в моде!

      Эта фраза Федотова потом была увековечена А. Н. Островским.

      — Да вы посмотрите, Александр Филиппович, сколько правды в нем, как он талантлив!

      Н. X. Рыбаков был приглашен на поспектакльную плату в двадцать пять рублей.

      Народный театр открылся «Ревизором», и Н. X. Рыбаков сыграл Землянику. Да так сыграл, что на каждую его реплику публика отвечала:

      — Рыбаков, браво!

      А на другой день в «Московских ведомостях» у Каткова появилась статья об открытии театра и отдельная о Н. X. Рыбакове, заканчивающаяся словами: «Честь и слава Рыбакову!»

      И сразу вырос в Москве Н. X. Рыбаков во весь свой огромный рост.

      Следующей пьесой шла «Бедность не порок». Любима Торцова играл лучший из Любимов Торцовых — артист Берг, а Гордея — Рыбаков.

      В третьем акте, когда Гордей говорит: «Да что ж, я зверь, что ли?» — публика забыла всех исполнителей и закатила несмолкаемую овацию Рыбакову.

      В тот же вечер Берг отказался играть Любима, если Гордея будет играть Рыбаков.

      С этого дня Берг и Рыбаков стали чередоваться в спектаклях «Бедность не порок».

      Перешел Народный театр к князю Урусову и Танееву. Рыбаков занял в театре первое место. А. Н. Островский создал «с него» и для него «Лес». Николай Хрисанфович поставил в свой бенефис «Лес», где изображал самого себя в Несчастливцеве. Аркашку играл знаменитый Н. П. Киреев, чудный актер и талантливый писатель, переводчик Сарду.

      Театр полон… Встреча — сплошная овация. Наконец слова Несчастливцева:

      «Последний раз в Лебедяни играл я Велизария. Сам Николай Хрисанфович Рыбаков смотрел…»

      Взрыв аплодисментов. Это был триумф невиданный. Но об этом забылось, а ходили только анекдоты о нем.

      Богатырь, огромного роста, силы необычайной, но добрый и тихий, как ягненок.

      И при славе первого светилы всегда был отзывчивый к «мелкоте». Шли к нему полуголодные «Аркашки», и отказа не было никому.

      В Тамбове Николай Хрисанфович играл боярина Басенка в драме Н. Кукольника «Боярин Ф. В. Басенок». В одной из сцен Басенок схватывает шестопер и, размахивая им, читает свой бешеный монолог, от которого у публики мозги стынут: «Бык с бойни сорвался, тигр вырвался из клетки».

      Мечется по сцене, угрожая палицей. Реквизитор, не позаботясь сделать палицу, принес из мастерской двухпудовый молот. С этим молотом провел всю сцену Рыбаков, а потом только выругал изящного и худенького режиссера Песоцкого:

      — Тебе бы, дураку, такой молот дать!.. Посмотрел бы я!

      Бывали с этим колоссом и такие случаи: в семидесятых годах, во время самарского голода, был в Москве, в Немчиновке, поставлен спектакль в пользу голодающих. Шло «Не в свои сани не садись». Русакова играл Николай Хрисанфович, а остальных изображал цвет московских любителей: В. А. Морозова (Дуню), П. А. Очкина, С. А. Кунин, Дм. Н. Попов и другие.

      После утренней репетиции, в день спектакля, на товарищеском завтраке Николай Хрисанфович выпил «лишние полведра» и загулял.

      Его отвезли домой. Жил он на Тверской, в доме графа Олсуфьева, в актерских меблирашках — «Чернышах».

      Но оставаться дома Николай Хрисанфович не пожелал и собрался в трактир к Тестову. Несмотря ни на какие просьбы окружающих, надел шубу, шапку, калоши и вышел в коридор. Его стали останавливать друзья.

      — Прочь! — загремело по коридору, и все отхлынуло от «боярина Басенка».

      На крик выбежала маленькая, кругленькая содержательница номеров Калинина и с визгом набросилась на Рыбакова:

      — Ты что же это, безобразник? Чего орешь?.. Пошел назад! Ну, поворачивайся! — И впихнула растерявшегося гиганта в номер.— Шубу долой! Снял? Сапоги снимай!

      Послушно разулся Николай Хрисанфович, а хозяйка взяла сапоги и вышла из номера. Все молчали и ждали грозы.

      — Нет, какова? — добродушно рассмеялся Рыбаков и уснул до спектакля.

*

      В числе московских друзей Николая Хрисанфовича был тогда юный Миша Садовский, сын его старого друга Прова Садовского. Все трое были друзья А. Н. Островского.

      Миша родился уже в Москве. Сын Прова вырос в кругу талантов и знаменитостей; у его отца собиралось все лучшее из артистического и литературного мира, что только было в Москве: А. Н. Островский, М. Е. Салтыков-Щедрин, А. Ф. Писемский, А. А. Потехин, Н. С. Тихонравов, Аполлон Григорьев, Л. Мей, Н. А. Чаев и другие. Многие из них впоследствии стали друзьями Михаила Провыча.

      И в этой среде из юноши-актера выработался талантливый писатель и переводчик.

      В начале девяностых годов в Москве издавался Ф. А. Куманиным журнал «Артист», который очень любил Михаил Провыч.

      Как-то зимой Михаил Провыч принес в редакцию «Артиста» свою рукопись, и собравшийся кружок сотрудников просил его прочесть что-нибудь из нее.

Михаил Провыч прочел несколько отдельных сцен, которые то захватывали душу, то вызывали гомерический хохот. — Вот так-то и Александр Николаевич Островский хохотал, когда я ему рассказывал эту быль, конечно, разукрашенную…

Благодаря ему и рассказ этот «Дикий человек» я написал — это он потребовал.

      Тогда Ф. А. Куманин и упросил Михаила Провыча упомянуть об этом в примечании к рассказу.

      Примечание к рассказу было такое: «В конце семидесятых годов, в один из моих приездов к А. Н. Островскому в Щелыково, мы по обыкновению сидели с ним около мельницы с удочками; рыба не клевала; Александр Николаевич был скучен. Желая его развлечь, я принялся болтать всякий вздор и как-то незаметно перешел к рассказу о том, как некий бедный человек от нужды поступил в дикие.

Пока я фантазировал на все лады, Александр Николаевич не спускал с меня глаз, и, когда я кончил фантастическое повествование, он взял с меня слово непременно написать этот рассказ. Несколько раз я пытался исполнить его желание, но все не удавалось.

Теперь, написав его, я счел обязанностью посвятить мой первый беллетристический опыт памяти знаменитого драматурга и моего дорогого учителя».

      После напечатания этого рассказа Общество любителей российской словесности почтило Михаила Провыча избранием его в свои действительные члены.

      Всегда веселый, Михаил Провыч отмечал все интересное эпиграммами и экспромтами. Так, когда появился нелепый морозовокий «замок» на Воздвиженке, он сказал:

      Сей замок на меня наводит много дум.       И прошлого мне стало страшно жалко.       Где прежде царствовал свободный русский ум,

      Там ныне царствует фабричная смекалка.

      Когда управляющим театрами назначили вместо пехотного офицера Пчельникова кавалериста Теляковского, Михаил Провыч пустил следующее четверостишие:

Управляла когда-то пехота  Образцовым искусства рассадником,  А теперь управленья забота 

Перешла почему-то ко всадникам…

      Войдя как-то на репетицию в Малый театр, Михаил Провыч услыхал жестокий запах нафталина и тут же сказал:

      Не житье нам, а малина.       Этот запах нафталина       Убеждает всех, что Боль
      Выводил в театре моль.

      Остроумны были многочисленные басни Михаила Провыча, писавшиеся им нередко на злобу дня и ходившие по рукам с его любимой подписью: «Хемницер II».

      Он владел пятью языками, в том числе испанским, и переводил пьесы без словаря.

      Коренной москвич, он всей душой любил Москву, любил Россию и никогда не бывал за границей. Когда его приглашали за границу, он всегда отказывался и говорил:

      – Я лучше поеду на Оку, на Волгу стерлядей да икру есть.

      Чистый, самобытный москвич, он для шутки иногда любил сказать по-старомосковски:

      — Я намедни его встретил у Трухмальных ворот, — и говорил это так, как будто иначе и нельзя сказать.

      Сыну Михаила Провыча, тоже артисту Малого театра, Прову Михайловичу, я как-то, вспоминая отца и деда, сказал:

      Пров велик и славен был,       Был велик и Михаил.       Слава их сверкает снова       Нам в таланте ярком Прова.      

К титульной странице Вперед Назад

Источник: https://www.booksite.ru/fulltext/gui/lya/rov/sky/1/17.htm

Поиск ответа

Московская пересыльная тюрьма как пишется

Всего найдено: 6

Уважаемые сотрудники Грамоты! Всей редакцией слезно просим вас внести ясность в вопрос, касающийся написания названий тюрем. Мы совершенно запутались… И в ваших ответах тоже путаница: Ответ справочной службы русского языка _Кресты_ — полное название тюрьмы, пишется без кавычек.

_«Таганка», «Бутырка»_ — сокращённые разговорные названия, пишутся с большой буквы без кавычек. (видимо, хотели написать в кавычках) Ответ справочной службы русского языка Кавычки не требуются: _Владимирский централ, Владимирка, Централ_.

(почему тогда эти сокращенные названия без кавычек?) Есть ли какое-то общее правило? Например, если в составе названия есть опорное слово (Владимирский централ), то кавычки не требуются, а если название синтаксически не сочетается с опорным словом, то надо ставить кавычки (тюрьма “Кресты”).

И как быть тогда с иноязычными названиями? Бастилия? Гуантанамо? Синг-Синг? “Кресты” в словаре “Прописния или строчная?” – в кавычках, в орфографическом – без.

Как быть, если у нас попадается следственный изолятор “Кресты” или колония “Белый лебедь” (с родовым словом)? Пожалуйста, помогите! Не игнорируйте нас! Может быть, если нет фиксации в Орфографическом словаре, то стоит делать по общему правилу написания названий организаций? Владимирский централ, но колония “Белый лебедь” или просто “Белый лебедь”? Хотелось бы понять алгоритм действий, который можно было бы применить к написанию названия любой тюрьмы. Спасибо!

Ответ справочной службы русского языка

Особого правила для написания названий тюрем нет, поэтому нужно руководствоваться общими правилами употребления кавычек (см. «Письмовник»).

Названия тюрем можно разделить на две группы: реальные собственные наименования, которые следует писать без кавычек, и условные наименования, которые в кавычки заключать нужно.

К первой группе относятся названия типа Владимирский централ, Акатуйская каторжная тюрьма, Лефортовская тюрьма (в них родовое слово стоит после названия, выраженного прилагательным) и иностранные Бастилия, Гуантанамо, Синг-Синг (они тоже воспринимаются как прямые собственные наименования).

Все остальные образуют группу условных названий. Это хорошо знакомые топонимы Таганка, Бутырка, Лефортово, Матросская Тишина и нарицательное существительное кресты, сочетание белый лебедь.

Здравствуйте! К сожалению, ни на один из задаваемых вам мной вопросов не было ответа. Надеюсь снова.

1) “И это, увы, не лечАт ни медово-малиновый, ни чабреца отвар” или “И это, увы, не лечИт ни медово-малиновый, ни чабреца отвар”? 2) “Тюрьма, сума – ВРОВЕНЬ поделим” – допустимо ли в данном случае “вровень” использовать в смысле “поровну”? 3) “Мне непростительнО к лицу вуаль улыбки” или “Мне непростительнА к лицу вуаль улыбки”? Заранее благодарю!

Ответ справочной службы русского языка

1. Если имеется в виду, что не лечит никакой отвар, то верно: И это, увы, не лечит ни медово-малиновый, ни чабреца отвар. 2. Слово вровень не заменяет слово поровну. 3. Скорее всего, верно: Мне непростительно к лицу вуаль улыбки (наречие образует словосочетание непростительно к лицу).

Здравствуйте!
Церковь при колонии – лучик света в темном царстве под названием “тюрьма” – корректно ли кавычить “тюрьму”, есть ли варианты оформления?

Ответ справочной службы русского языка

Корректно: под названием “тюрьма”.

Добрый день! Уточните, пожалуйста, значение слова “острог”.

Я слышал две версии – город и тюрьма.

Спасибо.

Ответ справочной службы русского языка

См. в электронных словарях, размещенных на нашем портале.

https://www.youtube.com/watch?v=wc-qulKaEZo

задаю вопрос в третий. Очень нужен ответ . заключается ли в кавычки тюрьма”Владимрский цетрал” и (разг.) “Владимирка”, “Централ”.

Ответ справочной службы русского языка

Владимирский централ – реальное собственное наименование, поэтому кавычки не нужны. В кавычках следует писать условное название «Владимирка». Слово централ лучше употреблять как родовое обозначение и писать со строчной буквы и без кавычек.

Нужны ли какие-либо знаки препинания в предложении: “Реализованные в последние годы проекты способствовали росту независимости и профессионализма российских средств массовой информации и были направлены на предотвращение нарушений прав человека в тюрьмах и армии.

Ответ справочной службы русского языка

Дополнительные знаки препинания не требуются.

Источник: http://new.gramota.ru/spravka/buro/search-answer?s=%D1%82%D1%8E%D1%80%D1%8C%D0%BC%D0%B0

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.