Насилие женщин в тюрьмах

Из-за чего первая женщина-космонавт Валентина Терешкова завидовала зечкам, и Почему раньше не было женских тюрем

Насилие женщин в тюрьмах

Получайте на почту один раз в сутки одну самую читаемую статью. Присоединяйтесь к нам в и ВКонтакте.

Женские тюрьмы или темницы появились гораздо позже мужских и на то были свои основания. Домочадцы, а в частности законный супруг или отец, могли устроить женщине каторгу, тюрьму при доме, а то и вовсе казнить, не получив при этом за это наказания.

Чем больше прав становилось у женщины, тем больше возрастала и ответственность за свои поступки. Ранее же, для того чтобы угодить в погреб или поруб, женщине и не обязательно было что-то совершать, ее туда отправляли вслед за мужем или если она ему наскучила.

Когда же появились первые женские тюрьмы в России, чем они отличались от мужских и в каких условиях содержались заключенные.

Еще до прихода христианства никаких тюрем для женщин не подразумевалось, для женщин из богатого сословия нередко использовался монастырь в качестве способа заточения и избавления.

Случалось, что женщина, надоевшая супругу, «вдруг» уходила в монастырь, такой брак считался закончившимся, мужчина мог жениться повторно. В монастырях были весьма разные условия содержания, порой девушек годами не выпускали из кельи, не давали мыться и держали впроголодь.

Это считалось снисхождением, ведь за аналогичное преступление мужчину могли казнить, а женщин лишь насильно постригали в монахини. Самым страшным преступлением для женщины считалось убийство мужа, за это могли жестоко наказать – сжечь на костре, закопать заживо.

При этом же мужа, который «в воспитательных целях» вдруг сломал жене шею, не наказывали даже розгами.

Поруб – аналог темницы и тюрьмы на Руси.

Со временем темницы для заключения использовались все реже, а при Иване Грозном была возведена каменная тюрьма, однако питания за казенный счет не предусматривалось. Заключенные просили милостыню у прохожих, стоя у низких окон. Нередко они погибали от голода и истощения.

Петр Первый разрешил передавать передачки от родных, иногда заключенных кормили за счет казны. Разделение тюрем на мужские и женские ввела Елизавета Петровна. С этого же момента мужчины должны были работать, причем это был тяжелый физический труд, а женщин направляли на фабрики и прядильные дома.

Екатерина вторая продолжила реформу, закрепив разделение на тех, кто совершил незначительные преступления и рецидивистов. Питание было введено за казенный счет, но весьма скупое и постное. Мясные и овощные блюда на регулярной основе в меню арестантов включили только к середине 19 века.

Однако к беременным женщинам и кормящим матерям было несколько лояльное отношение, их кормили питательнее, разрешали дольше гулять.

Исправительное учреждение предварительного содержания.

Поистине знаковое событие произошло в 1887 году, когда стали появляться надзирательницы женщины. Несмотря на то, что вводились они не повсеместно, это стало первым шагом к избавлению от разврата и насилия над заключенными женщинами, царившими в тюрьмах как со стороны надзирателей, так и других заключенных-мужчин.

К уголовным заключенным отношение было лояльнее, они даже умудрялись заводить интрижки (в тюрьмах, которые не были разделены по полу) и бегать на свидания. А вот за политическими преступниками надзор был куда более суровым. Те же политзаключенные, которые попадали на каторгу, напротив, оказывались в выигрышных условиях, в сравнении с заключенными уголовницами.

Их называли «барышни», причем независимо от их происхождения. Их не будили для проверок, просто пересчитывали. Дежурная к их пробуждению готовила чай, разламывала хлеб. Но зато до обеда в камере должно было быть тихо – им запрещалось разговаривать. К ним не применялось физическое наказание, они могли дольше гулять и не носили казенную робу.

Именно им чаще всего приходилось сидеть с детьми, которых одного за другим рожали заключенные.

Чаще всего в одной тюрьме содержались и мужчины, и женщины.

Отсутствие полного разделения тюрем на женские и мужские, становилось причиной постоянного насилия. К тому же этапирование до места заключения подразумевало пеший конвой, шли все вместе. Мужчины-заключенные воспринимали женщин как свою законную добычу, и не принимали отказов. Любая попытка сопротивления воспринималась как товарищеская обида и нарушение тюремных догм.

Неудивительно, что каторжанки уже доставлялись на этап беременными. Только политические заключенные проводили свои дни праздно, остальные же ежедневно работали. Для женщин был предусмотрен специфический труд – готовка на тюремной кухне, шитье для других арестантов. Те, кто был приговорен к пожизненному сроку, делал все это в кандалах.

Весной 1893 года отменили телесные наказания для женщин заключенных, однако это было вынужденной мерой, поскольку ссыльные женщины взбунтовались, после того как выпороли розгами Надежду Сигиду. Она приняла яд, после такого наказания, а ее товарищи стали прибегать к массовому самоубийству в знак протеста.

Хотя наказание розгами и вообще телесные наказания, были далеко не единственным способом издевательств над заключенными женщинами.

Соловецкий лагерь.

После революции положение в тюрьмах стало заметно хуже, во всех городах были созданы лагеря с расчетом на 300 человек. Все содержащиеся там должны были заниматься физическим трудом, политическим заключенным уже не полагалось никаких поблажек. Отношение к женщинам стало заметно хуже.

При поступлении в лагерь нередко устраивался унизительный обнаженный осмотр, причем вовсе не в медицинских целях. Так руководство лагеря выбирало себе наложниц. Тех, кто был не слишком сговорчив, направляли на самые тяжелые работы, закрывали в карцере.

Порой подвыпившее руководство лагеря могло устраивать оргии, насиловать женщин, надзиратели откровенно ими торговали. Известны случаи, когда женщин привозили в лагерь, откуда еще не были вывезены все мужчины-заключенные.

Последние разрушали стены, пробирались через крыши, чтобы добраться до женского тела.

Мальцевская женская тюрьма.

Женщин стали привлекать к тяжелому физическому труду, нередко заключенные гибли прямо во время работ. Это, сопровождаемое скудным питанием, самым негативным образом сказывалось на здоровье женщин. К тому же, уровень питания зависел от выполненного плана. Меньше сделала – получила меньше еды.

Это превращалось в замкнутый круг, ведь чем сильнее истощалась женщина, тем хуже она работала и получала меньше еды. И так продолжалось пока она не погибала.Способом избавить себя от тяжелой работы и питаться нормально была беременность, поэтому женщины, доведенные до отчаяния, вовсе не отказывались от половой жизни, если такой шанс предоставлялся.

Но после нескольких лет лагерной жизни и предыдущих неудачных родов, далеко не каждая могла забеременеть. Для совсем юных девиц, которые попали в лагерь по глупости или за вольнодумие – найти себе защитника в лице работника тюрьмы, продавать себя за еду, обманом забеременеть и получить лучшие условия – были единственным способом выжить.

К тому же молодость и здоровье в таких условиях, равно как и красота, утекали как песок сквозь пальцы.

Каторжанки царской России.

Забеременевших отправляли в другой лагерь со специальными условиями, да дети будут «государственными», но это подарит ей год относительно нормальной жизни и питания. Сразу после Великой Отечественной войны в ГУЛАГе находилось почти 15 тысяч детей и почти 7 тысяч беременных. Сразу после Великой Отечественной в лагеря попали тысячи бывших солдат, которые были в немецком плену.

Наличие в лагерях людей с военным опытом, не могло не сказаться на общих настроениях. То и дело вспыхивали волнения и протесты относительно плохих условий содержания. В 1954 году восстание вспыхнуло в лагере Казахстана, в нем принимали участие 12 тысяч заключенных, в том числе и женское отделение. Для подавления этого бунта было привлечены военные и танки.

На тяжелый довольно долго направляли и женщин.

С тех пор тяжелая физическая работа для женщин стала считаться нормой, никаких различий между зеками-мужчинами и арестантками не делалось. При этом, женщины должны были продолжать шить, работать на кухне, но на равнее работать на лесоповале, стройке каналов и электростанций.

К примеру, замминистра внутренних дел жаловался, что женщины задерживают строительство Цимлянской плотины, не давая развернуть полномасштабные работы. В результате их перебросили на полевые работы. Которые, между прочим, считались одними из самых легких.С плотиной женщины не справились, а вот строительство дороги им смело доверили.

В 50-е дороги, за строительство которых отвечало главное шоссейное управление дорог МВД, были построенные заключенными женских тюрем. Отсутствие физической силу у женщин, компенсировалось количеством прикладываемых усилий. По кусочку, понемногу, но ежедневно, летом и зимой, до полного изнеможения.

Несмотря на то, что КПД такого труда был явно не запредельный, его крайне низкая цена оправдывала все. Нередко женщин в буквальном смысле впрягали в гужевую повозку вместо лошадей. Эту не просто сложную, но и унизительную работу поручали тем, кого невзлюбило лагерное руководство.

Слишком строптивым женщинам всегда доставалась наиболее тяжелая и грязная работа.

Несмотря на все сложности среди женщин часто сохранялись теплые отношения.

После того как не стало Сталина лагеря переделали в исправительно-трудовые колонии. Это и неудивительно, в Союзе вообще все и всех воспитывали и перевоспитывали трудом. Изменилось не только наименование учреждения, был перестроен быт заключенных и условия их содержания.

Благодаря этому резко сократилась смертность, женщин больше не вели на тяжелый физический труд. Но избавиться от всех традиций содержания заключенных не удавалось. Оно и неудивительно, люди работали те же. До сих пор заключенных пугали карцером, причем женщин, которые провинились, переодевали в тонкое платье и помещали в промозглую «одиночку».

В карцере всегда было холодно, а переодевали в более легкую одежду для доходчивости воспитательного момента. В то же время женщинам стали разрешать носить обычную одежду, которую они шили сами. Но этому быстро пришел конец, после того как в одну из женских колоний с визитом прибыла Валентина Терешкова.

Ее, как женщину, крайне задел тот факт, что женщины-заключенные уж слишком модно и стильно одеты.

Шитье и по сей день востребованная арестантская работа.

Космонавт сделала все для того чтобы ввели единую форму для женщин-арестантов. Обязательной стала косынка, ее вообще нельзя было снимать, только для того чтобы помыться и во время сна. Все остальное время она должна была быть на голове. Видимо прически «зечек» тоже оказались лучше, чем у Терешковой.

Юбка и блузка были одни и те, что летом, что зимой. Никаких брюк или колготок не было, женщины часто простывали. Невозможность помыться использовалась для женских колоний как одна из форм наказания. Да, официально были душевые, был доступ к ним.

Но всегда находились способы не дать возможности помыться – отключить горячую воду, сократить время в душевой. Никаких средств гигиены никто не предоставлял, чистая хлопковая ткань, которую использовали во время менструации, были особой женской валютой из-за высокого дефицита даже на это.

Насколько унизительной становилась для женщины собственная физиология сложно даже представить.

Юлие Вознесенской пришлось побывать за решеткой дважды.

Юлия Вознесенская – поэтесса, которая дважды была в тюрьме и оба раза в одной и тоже, пишет о том, что с 1964 года (второй раз она попала в тюрьму в 1976 году) расширились камеры, они стали 8-20 местными, тогда как раньше были рассчитаны максимум на 4 человека.

Во время первой ходки тюрьма была совмещенной – тут содержались и мужчины, и женщины. Мест не хватало, лежали под шонками, прямо на полу. Установили унитазы, теперь надзиратели не выводили дважды в день по нужде. Но это лишь ухудшило условия для самих заключенных.

Потому что это не просто возможность сходить по нужде в нужный момент, а ощущение жизни в туалете.

Современные реалии в женских тюрьмах.

В России 35 тюрем, относящихся к категории женских исправительных учреждений, в них содержится более 50 тысяч заключенных, это лишь 5% от общего числа арестантов в стране. Причем более 10 тысяч из них – несовершеннолетние.

По категориям тюремные учреждения подразделяются по принципу возраста и тяжести преступления, за которое осуждена женщина. Первым этапом служит СИЗО, здесь те, кто обвиняется в совершении преступлений, ждут суда, приговора и его вступления в силу.

Женских СИЗО всего три – в Москве, Санкт-Петербурге и Екатеринбурге. Условия в них, мягко говоря, стесненные. Камера СИЗО вмещает 42 женщины, для них предусмотрены 21 двухъярусные кровати. Здесь же, в отгороженной комнате располагает столовая и туалет.

Самое сложное в СИЗО даже не присутствие огромного количества посторонних людей и теснота, а неопределенность, ведь здесь ждут решения суда.

Культурный досуг сейчас занимает важное место.

Для девушек от 14 до 18 лет, совершивших преступление, предусмотрены женские колонии для несовершеннолетних. В них надзирателями могут работать только женщины. В этих учреждениях повышенное внимание уделяется гигиене, воспитательным и культурным мероприятиям.

Если заключенной исполняется 18, а срок заключения еще не прошел, то ее могут перевести в женскую колонию общего режима. В таких учреждениях наказание отбывают дамы, которые совершили тяжкие преступления, но впервые, либо преступления средней степени тяжести.

В колонии строгого режима попадают за тяжкие преступления, совершенные повторно, либо при наличии отягчающих обстоятельств. Несмотря на то, что быт современных заключенных нельзя сравнивать с лагерными условиями, кое-что стало даже хуже. К примеру, беременные не имеют особых послаблений, поскольку считается, что женщины и так переведены на легкий труд.

Беременные в тюрьмах не получают нужного медицинского обслуживания, питание тоже весьма скудное. Конечно же, если судить по современным нормам, принятым в области здравоохранения и родовспоможения.

Тюрьма вовсе не место для рождения ребенка.

После рождения, малыша направляют в дом ребенка, который существует тут же, при тюрьме. Лишь в нескольких тюрьмах возможно совместное проживание матери и ребенка. В остальных же они могут лишь видеться. Ребенка оставляют до 3-х лет.

Если же срок матери близится к концу, то ребенка могут оставить еще, для того чтобы не определять его в детский дом.

Для того чтобы попасть в женскую колонию или лагерь, вовсе не обязательно было совершать преступление.

Супруги и дочери раскулаченных часто попадали в лагеря, которые было созданы специально для членов семей изменников Родины. В них побывало множество женщин именитых фамилий.

Источник: https://kulturologia.ru/blogs/211120/48216/

«День чекиста»-4 (О «репрессированных» женщинах в ГУЛАГе)

Насилие женщин в тюрьмах
Добрался в «Архипелаге ГУЛАГ» до главы «Женщина в лагере». Это одно из самых жутких описаний во всей книге.

Но сначала небольшая цитата из главы «Корабли Архипелага»:
Отставной полковник Лунин, осоавиахимовский чин, рассказывал в бутырской камере в 1946, как при нём в московском воронке, в день восьмого марта, за время переезда от городского суда до Таганки, урки в очередь изнасиловали девушку-невесту (при молчаливом бездействии всех остальных в воронке). Эта девушка утром того же дня, одевшись поприятнее, пришла на суд ещё как вольная (её судили за самовольный уход с работы – да и то гнусно подстроенный её начальником, в месть за отказ с ним жить). За полчаса до воронка девушку осудили на пять лет по Указу, втолкнули в этот воронок, и вот теперь среди бела дня, на московских улицах (“Пейте советское шампанское!”), обратили в лагерную проститутку. И сказать ли, что учинили это блатные? А не тюремщики? А не тот её начальник?Блатная нежность! – изнасилованную девушку они тут же и ограбили: сняли с неё парадные туфли, которыми она думала судей поразить, кофточку, перетолкнули конвою, те остановились, сходили водки купили, сюда передали, блатные ещё и выпили за счет девочки.Когда приехали в Таганскую тюрьму, девушка надрывалась и жаловалась. Офицер выслушал, зевнул и сказал:

– Государство не может предоставлять вам каждому отдельный транспорт. У нас таких возможностей нет.

По-видимому, здесь речь идет об Указе Президиума Верховного совета СССР от 26 декабря 1941 г. «Об ответственности рабочих и служащих предприятий военной промышленности за самовольный уход с предприятий», согласно которому действительно можно было получить от 5 до 8 лет

(http://harmfulgrumpy.livejournal.com/756139.html ).

А теперь процитируем весьма небольшой фрагмент из главы «Женщина в лагере»:

Но и для всех нас, а для женщины особенно, тюрьма – это только цветочки. Ягодки – лагерь. Именно там предстоит ей сломиться или, изогнувшись, переродясь, приспособиться.В лагере, напротив, женщине все тяжелее, чем нам. Начиная с лагерной нечистоты.

Уже настрадавшаяся от грязи на пересылках и в этапах, она не находит чистоты и в лагере. В среднем лагере в женской рабочей бригаде и, значит, в общем бараке, ей почти никогда невозможно ощутить себя по-настоящему чистой, достать теплой воды (иногда и никакой не достать: на 1-м Кривощековском лагпункте зимой нельзя умыться нигде в лагере, только мерзлая вода, и растопить негде).

Никаким законным путем она не может достать ни марли, ни тряпки. Где уж там стирать!..Баня? Ба! С бани и начинается первый приезд в лагерь – если не считать выгрузки на снег из телячьего вагона и перехода с вещами на горбу среди конвоя и собак. В лагерной-то бане и разглядывают раздетых женщин как товар.

Будет ли вода в бане или нет, но осмотр на вшивость, бритье подмышек и лобков дают не последним аристократам зоны – парикмахерам, возможность рассмотреть новых баб. Тотчас же их будут рассматривать и остальные придурки – это традиция еще соловецкая, только там, на заре Архипелага, была нетуземная стеснительность – и их рассматривали одетыми, во время подсобных работ.

Но Архипелаг окаменел и процедура стала наглей. Федот С. и его жена (таков был рок их соединиться!) теперь со смехом вспоминают, как придурки мужчины стали по двум сторонам узкого коридора, а новоприбывших женщин пускали по этому коридору голыми, да не сразу всех, а по одной. Потом между придурками решалось, кто кого берет.

(По статистике 20-х годов у нас сидела в заключении одна женщина на шесть-семь мужчин. После Указов 30-х и 40-х годов соотношение это немного выравнялось, но не настолько, чтобы женщин не ценить, особенно привлекательных.

)В иных лагерях процедура сохранялась вежливой: женщин доводят до их барака – и тут-то входят сытые, в новых телогрейках (не рваная и не измазанная одежда в лагере уже сразу выглядит бешеным франтовством!) уверенные и наглые придурки. Они не спеша прохаживаются между вагонками, выбирают. Подсаживаются, разговаривают. Приглашают сходить к ним “в гости”.

А они живут не в общем барачном помещении, а в “кабинках” по несколько человек. У них там и электроплитка, и сковородка. Да у них жареная картошка! – мечта человечества! На первый раз просто полакомиться, сравнить и осознать масштабы лагерной жизни. Нетерпеливые тут же после картошки требуют и “уплаты”, более сдержанные идут проводить и объясняют будущее.

Устраивайся, устраивайся, милая, в зоне, пока предлагают по-джентльменски. Уж и чистота, и стирка, и приличная одежда, и неутомительная работа – все твое.И в этом смысле считается, что женщине в лагере – “легче”. Легче ей сохранить саму жизнь.

С той «половой ненавистью», с какой иные доходяги смотрят на женщин, не опустившихся до помойки, естественно рассудить, что женщине в лагере легче, раз она насыщается меньшей пайкой и раз есть у нее путь избежать голода и остаться в живых. Для исступленно-голодного весь мир заслонен крылами голода, и больше несть ничего в мире.

И правда, есть женщины, кто по натуре вообще и на воле легче сходится с мужчинами, без большого перебора. Таким, конечно, в лагере всегда открыты легкие пути. Личные особенности не раскладываются просто по статьям Уголовного кодекса, – однако, вряд ли ошибемся сказав, что большинство Пятьдесят Восьмой составляют женщины не такие. Иным с начала и до конца этот шаг непереносимее смерти.

Другие ежатся, колеблются, смущены (да удерживает и стыд перед подругами), а когда решатся, когда смирятся – смотришь, поздно, они уже не идут в лагерный спрос.Потому что предлагают не каждой.Так еще в первые сутки многие уступают. Слишком жестоко прочерчивается – и надежды ведь никакой. И этот выбор вместе с мужниными женами, с матерями семейств делают и почти девочки.

И именно девочки, задохнувшись от наготы лагерной жизни, становятся скоро самыми отчаянными.А – нет? Что ж, смотри! Надевай штаны и бушлат. И бесформенным, толстым снаружи и хилым внутри существом, бреди в лес. Еще сама приползешь, еще кланяться будешь.

Если ты приехала в лагерь физически сохраненной и сделала умный шаг в первые же дни – ты надолго устроена в санчасть, в кухню, в бухгалтерию, в швейную или прачечную, и годы потекут безбедно, вполне похоже на волю. Случится этап – ты и на новое место приедешь вполне в расцвете, ты и там уже знаешь, как поступать с первых же дней. Один из самых удачных ходов – стать прислугой начальства.

Когда среди нового этапа пришла в лагерь дородная холеная И. Н., долгие годы благополучная жена крупного армейского командира, начальник УРЧа тотчас ее высмотрел и дал почетное назначение мыть полы в кабинете начальника. Так она мягко начала свой срок, вполне понимая, что это – удача.

Что с того, что кого-то на воле ты там любила и кому-то хотела быть верна! Какая корысть в верности мертвячки? “выйдешь на волю – кому ты будешь нужна?” – вот слова, вечно звенящие в женском бараке. Ты грубеешь, стареешь, безрадостно и пусто пройдут последние женские годы. Не разумнее ли что-то спешить взять и от этой дикой жизни?Облегчает и то, что здесь никто никого не осуждает.

“Здесь все так живут”.Развязывает и то, что у жизни не осталось никакого смысла, никакой цели.Те, кто не уступили сразу – или одумаются, или их заставят все же уступить. Самым упорным, но если собой хороша – сойдется, сойдется на клин – сдавайся!Была у нас в лагерьке на Калужской заставе (в Москве) гордая девка М.

, лейтенант-снайпер, как царевна из сказки – губы пунцовые, осанка лебяжья, волосы вороновым крылом. И наметил купить ее старый грязный жирный кладовщик Исаак Бершадер. Он был и вообще отвратителен на взгляд, а ей, при ее упругой красоте, при ее мужественной недавней жизни особенно. Он был корягой гнилой, она – стройным тополем. Но он обложил ее так тесно, что ей не оставалось дохнуть.

Он не только обрек ее общим работам (все придурки действовали слаженно, и помогали ему в облаве), придиркам надзора (а на крючке у него был и надзорсостав) – но и грозил неминуемым худым далеким этапом. И однажды вечером, когда в лагере погас свет, мне довелось самому увидеть в бледном сумраке от снега и неба, как М.

прошла тенью от женского барака и с опущенной головой постучала в каптерку алчного Бершадера. После этого она хорошо была устроена в зоне.М. Н., уже средних лет, на воле чертежница, мать двоих детей, потерявшая мужа в тюрьме, уже сильно доходила в женской бригаде на лесоповале – и все упорствовала, и была уже на грани необратимой. Опухли ноги.

С работы тащилась в хвосте колонны, и конвой подгонял ее прикладами. Как-то осталась на день в зоне. Присыпался повар: приходи в кабинку, от пуза накормлю. Она пошла. Он поставил перед ней большую сковороду жареной картошки со свининой. Она всю съела. Но после расплаты ее вырвало – и так пропала картошка. Ругался повар: “Подумаешь, принцесса!” А с тех пор постепенно привыкла.

Как-то лучше устроилась. Сидя на лагерном киносеансе, уже сама выбирала себе мужика на ночь.А кто прождет дольше – то самой еще придется плестись в общий мужской барак, уже не к придуркам, идти в проходе между вагонками и однообразно повторять: “Полкило… полкило…

[хлеба]” И если избавитель пойдет за нею с пайкой, то завесить свою вагонку с трех сторон простынями, и в этом шатре, шалаше (отсюда и “шалашовка”) заработать свой хлеб. Если раньше того не накроет надзиратель.Вагонка, обвешанная от соседок тряпьем – классическая лагерная картина. Но есть и гораздо проще. Это опять-таки кривощековский 1-й лагпункт, 1947-1949.

(Нам известен такой, а сколько их?) На лагпункте – блатные, бытовики, малолетки, инвалиды, женщины и мамки – все перемешано. Женский барак всего один – но на пятьсот человек. Он – неописуемо грязен, несравнимо грязен, запущен, в нем тяжелый запах, вагонки – без постельных принадлежностей. Существовал официальный запрет мужчинам туда входить – но он не соблюдался и никем не проверялся.

Не только мужчины туда шли, но валили малолетки, мальчики по 12-13 лет шли туда обучаться. Сперва они начинали с простого наблюдения: там не было этой ложной стыдливости, не хватало ли тряпья, или времени – но вагонки не завешивались, и конечно, никогда не тушился свет. Все совершалось с природной естественностью, на виду и сразу в нескольких местах.

Только явная старость или явное уродство были защитой женщины – и больше ничто.

Привлекательность была проклятьем, у такой непрерывно сидели гости на койке, ее постоянно окружали, ее просили и ей угрожали побоями и ножом – и не в том уже была ее надежда, чтоб устоять, но – сдаться-то умело, но выбрать такого, который потом угрозой своего имени и своего ножа защитит ее от остальных, от следующих, от этой жадной череды, и от этих обезумевших малолеток, растравленных всем, что они тут видят и вдыхают. Да только ли защита от мужчин? и только ли малолетки растравлены? – а женщины, которые рядом изо дня в день все это видят, но их самих не спрашивают мужчины – ведь эти женщины тоже взрываются наконец в неуправляемом чувстве – и бросаются бить удачливых соседок.И еще по Кривощековскому лагпункту быстро разбегаются венерические болезни. Уже слух, что почти половина женщин больна, но выхода нет, и все туда же, через тот же порог тянутся властители и просители. И только осмотрительные, вроде баяниста К., имеющего связи в санчасти, всякий раз для себя и для друзей сверяются с тайным списком венерических, чтобы не ошибиться.А женщина на Колыме? Ведь там она и вовсе редкость, там она и вовсе нарасхват и наразрыв. Там не попадайся женщина на трассе – хоть конвоиру, хоть вольному, хоть заключенному. На Колыме родилось выражение «трамвай для группового изнасилования». К. О. рассказывает, как шофер проиграл в карты их – целую грузовую машину женщин, этапируемых в Эльген – и, свернув с дороги, завез на ночь расконвоированным, стройрабочим.А работа? Еще в смешанной бригаде какая-то есть женщине потачка, какая-то работа полегче. Но если вся бригада женская – тут уж пощады не будет, тут давай кубики! А бывают сплошь женские целые лагпункты, уж тут женщины и лесорубы, и землекопы, и саманщицы. Только на медные и вольфрамовые рудники женщин не назначали. Вот “29-я точка” КарЛага – сколько ж в этой точке женщин? Не много не мало – шесть тысяч!

Кем же работать там женщине? Елена О. работает грузчиком – она таскает мешки по 80 и даже по 100 килограммов! – правда наваливать на плечи ей помогают, да и в молодости она была гимнасткой. (Все свои 10 лет проработала грузчиком и Елена Прокофьевна Чеботарева.)

Ну и так далее, не менее страшное и мерзское…

Так вот заслуженные чекисты Александр Бортников (https://rg.ru/2017/12/19/aleksandr-bortnikov-fsb-rossii-svobodna-ot-politicheskogo-vliianiia.

html ) и Олег Мозохин – последний еще и «доктор исторических наук» (http://lgz.

ru/article/-50-6625-20-12-2017/o-karatelnykh-organakh-bez-lishnikh-emotsiy/ ) ни словом не обмолвились о том, насколько тяжелее приходилось «репрессированным» женщинам, чем таковым же мужикам!!! Им это типа совсем не интересно!

Поэтому я предлагаю всем немногочисленным честным журналистам на будущий «День чекиста» повсеместно задавать этим господам и прочим заслуженным чекистам провокационные вопросы типа: а как вы относитесь к мерзкой морально-бытовой обстановке, созданной вашими коллегами в ГУЛАГе, и как бы вы отреагировали на то, если в этой мерзкой морально-бытовой обстановке вашу маму или бабушку, тетю, любую родственную женщину изнасиловали на пересылке, склонили к сожительству в тюрьме или в лагере блатные или бытовики или представители администрации?!

Источник: https://klasson.livejournal.com/87154.html

О массовых изнасилованиях женщин (колымский трамвай) и превращении детей в рабов (включая сексуальных рабов) в гулаге товарища сталина

Насилие женщин в тюрьмах

«Колымский трамвай» — это такой трамвай, попав под который, бывает-случается, останешься в живых.

Поговорка колымских заключенных

В рыболовецком поселке Бугурчан, влачившем безвестное существование на охотском побережье, было пять-шесть одиноко разбросанных по тайге избенок да торчал убогий бревенчатый клубишко о трех узких окнах, над которыми болтало ветром старый флаг. Оттого ли, что у председателя не было в запасе кумача, флаг не заменяли, он висел в Бугурчане, наверно, с довоенных лет, весь вылинял,— но серп и молот в уголке полотнища по-прежнему выделялись ярко, как номера на бушлатах каторжан.

В трюме судна, развозившего летней навигационной порой грузы для поселков и рабочую силу в лагеря, сюда доставили женскую штрафную бригаду.

Окриками и матерной бранью, под лай сторожевых собак конвоиры согнали зекашек к клубу, бдительно пересчитали по головам, после чего начальник конвоя скомандовал всем оставаться на местах и ушел разыскивать единственного представителя здешней власти — председателя поселка, которому надлежало передать этап.

Этап состоял в основном из бытовичек и указниц, но было и несколько блатных — жалких существ с одинаковой, однажды и навсегда покалеченной судьбой: сперва расстреляны или сгинули в войну родители, пару лет спустя — побег из детприюта НКВД, затем улица, нищета, голод,— и так до ареста за кражу картофелины или морковинки с прилавка. Заклейменные, отринутые обществом и озлобившиеся оттого, все они очень скоро становились настоящими преступницами, а некоторые были уже отпетые рецидивистки — по-лагерному, «жучки». Теперь они сидели у клуба, перебранивались друг с дружкой, рылись в своих узелках и выпрашивали окурки у конвоя.

В это месиво изуродованных жизней лагерное начальство бросило трех политических, с 58-й статьей: пожилую даму — жену репрессированного дипломата, средних лет швею и ленинградскую студентку.

За ними не числилось никаких нарушений и посягательств на лагерный режим,— просто штрафбригада комплектовалась наспех, провинившихся не хватало, директива же требовала в срочном порядке этапировать столько-то голов,— и недостающие головы добрали из «тяжеловесок», то есть из осужденных на 25 лет исправительно-трудовых работ.

Новость: «Бабы в Бугурчане!» — мгновенно разнеслась по тайге и всполошила ее, как муравейник.

Спустя уже час, бросив работу, к клубу стали оживленно стягиваться мужики, сперва только местные, но вскорости и со всей округи, пешком и на моторках — рыбаки, геологи, заготовители пушнины, бригада шахтеров со своим парторгом и даже лагерники, сбежавшие на свой страх с ближнего лесоповала — блатные и воры. По мере их прибытия «жучки» зашевелились, загалдели, выкрикивая что-то свое на залихватском жаргоне вперемешку с матом. Конвой поорал для порядка: на одних — чтоб сидели, где сидят, на других — чтоб не подходили близко; прозвучала даже угроза спустить, если что, собак и применить оружие; но, поскольку мужики, почти все с лагерной выучкой, и не думали лезть на рожон (а кто-то и вовремя задобрил конвоиров выпивкой), конвоиры не стали гнать их прочь — лишь прикрикнули напоследок и уселись невдалеке.

«Жучки» в голос клянчили махорку, просили заварить чифирь, предлагали в обмен самодельные кисеты. Большинство мужиков загодя запаслись снедью, кто дома, кто в поселковом ларьке; в толпу штрафниц через головы полетели пачки чая и папирос, ломти хлеба, консервы…

Бросить изголодавшемуся арестанту корку хлеба — было поступком, наводящим на мысль о неблагонадежности, и наказуемым, случись это там, на сострадательной матушке Руси, там полагалось верноподданно опустить глаза, пройти мимо и навсегда забыть. Но тут — потому ли, что почти все здешние мужики имели лагерное прошлое? — тут был иной закон…

Компания засольщиков рыбы и единственный в поселке, уже изрядно выпивший бондарь притащили сверток с кетовым балыком, порезали балык на куски и бросили зекашкам.

Измученные морской болезнью и двухдневным голодом в трюме, женщины жадно хватали на лету подачки, торопливо запихивали в рот и проглатывали, не жуя; блатные долго, с хриплым кашлем курили дареный «Беломор». Какое-то время было тихо. Затем послышалось звяканье бутылок; несколько мужиков, как по команде, отошли в сторону и уселись пьянствовать с конвоем.

Насытясь, «жучки» хором затянули песни — сначала «В дорогу дальнюю», за ней «Сестру»; мужики вторили им знаменитой лагерной «Централкой»,— и после этой спевки все воспрянули, разошлись, стали шумно знакомиться уже без оглядки на конвойных, которые, побросав автоматы и привязав к деревьям собак, пили теперь вместе с вернувшимся начальником и председателем.

Впрочем, особую активность выказывали только «жучки». Бытовички и указницы, которых в бригаде было большинство, вели себя тише и даже держались особняком. Правда, и они охотно брали подачки и вступали в разговоры, но будто отсутствовали при этом; мысли их были об ином: сроки у многих близились к концу, и им в отличие от политических не предстояла ссылка после лагеря.

Краткосрочницы-«жучки» тоже ждали своего часа, и хоть возвращаться каждой из них было некуда и не к кому, и воля пугала некоторых, заранее обрекая их на беззащитность и равнодушие к их судьбам, но все горести будущего для них пока не существовали: воля есть воля, это главное, это одно уже давало надежду на жизнь впереди.

У политических «тяжеловесок» надежды не было — ГУЛАГ поглотил их навсегда.

Втроем они сидели в стороне от толпы — студентка, швея и жена врага народа.

Они уже поняли, для чего был устроен весь этот разгул и пьянка с конвоирами; поняли задолго до того, как солдаты один за другим в бесчувствии повалились наземь и мужики с гиканьем кинулись на женщин и стали затаскивать их в клуб, заламывая руки, волоча по траве, избивая тех, кто сопротивлялся. Привязанные псы заливались лаем и рвались с поводков.

Мужики действовали слаженно и уверенно, со знанием дела: одни отдирали от пола прибитые скамьи и бросали их на сцену, другие наглухо заколачивали окна досками, третьи прикатили бочонки, расставили их вдоль стены и ведрами таскали в них воду, четвертые принесли спирт и рыбу.

Когда все было закончено, двери клуба крест-накрест заколотили досками, раскидали по полу бывшее под рукой тряпье — телогрейки, подстилки, рогожки; повалили невольниц на пол, возле каждой сразу выстроилась очередь человек в двенадцать — и началось массовое изнасилование женщин — «колымский трамвай», — явление, нередко возникавшее в сталинские времена и всегда происходившее, как в Бугурчане: под государственным флагом, при потворстве конвоя и властей.

Этот документальный рассказ я отдаю всем приверженцам Сталина, которые и по сей день не желают верить, что беззакония и садистские расправы их кумир насаждал сознательно. Пусть они хоть на миг представят своих жен, дочерей и сестер среди той бугурчанской штрафбригады, ведь это только случайно выпало, что там были не они, а мы…

Насиловали под команду трамвайного «вагоновожатого», который время от времени взмахивал руками и выкрикивал: «По коням!..» По команде «Кончай базар!» — отваливались, нехотя уступая место следующему, стоящему в полной половой готовности.

Мертвых женщин оттаскивали за ноги к двери и складывали штабелем у порога; остальных приводили в чувство — отливали водой, — и очередь выстраивалась опять.

Но это был еще не самый большой трамвай, а средний, «трамвай средней тяжести», так сказать.

Насколько я знаю, за массовые изнасилования никто никогда не наказывался — ни сами насильники, ни те, кто способствовал этому изуверству. В мае 1951 года на океанском теплоходе «Минск» (то был знаменитый, прогремевший на всю Колыму «Большой трамвай») трупы женщин сбрасывали за борт.

Охрана даже не переписывала мертвых по фамилиям, но по прибытию в бухту Нагаево конвоиры скрупулезно и неоднократно пересчитывали оставшихся в живых, и этап, как ни в чем не бывало, погнали дальше, в Магадан, объявив, что «при попытке к бегству конвой открывает огонь без предупреждения».

Охрана несла строжайшую ответственность за заключенных, и, конечно, случись хоть один побег — ответили бы головой. Не знаю, как при такой строгости им удавалось «списывать» мертвых, но в полной своей безнаказанности они были уверены.

Ведь они все знали наперед, знали, что придется отчитываться за недостающих,— и при этом спокойно продавали женщин за стакан спирта.

…Ночью все лежали пластом, иногда бродили впотьмах по клубу, натыкаясь на спящих, хлебали воду из бочек, отблевывались после пьянки и вновь валились на пол или на первую попавшуюся жертву.

Бывало ли что-нибудь подобное в те дремучие эпохи, когда, едва-едва оторвавшись от земли передними конечностями, первобытные существа жили еще животно-стадными инстинктами? Думаю, что нет.

…Тяжелый удар первого прохода «трамвайной» очереди пришелся на красивую статную швею. Жену врага народа спас возраст: ее «партнерами» в большинстве оказались немощные старички. И только одной из трех политических сравнительно с другими повезло: студентку на все два дня выбрал парторг шахты.

Шахтеры его уважали: справедлив, с рабочими держится запросто, на равных, политически грамотен, морально устойчив… В нем признавали руководителя — и его участие в «трамвае» как бы оправдывало, объединяло всех: как мы, так и наш политрук, наша власть.

Из уважения к нему никто больше не приставал к студентке, а сам парторг даже сделал ей подарок — новую расческу, дефицитнейшую вещь в лагере.

Студентке не пришлось ни кричать, ни отбиваться, ни вырываться, как другим, — она была благодарна Богу, что досталась одному.

Наутро конвоиры очухались, у каждого ломило башку с похмелья. Мужики были наготове: выбили доску в двери, двое протиснулись в образовавшуюся щель, поднесли, подлечили — и вскорости конвой опять мертвецки завалился под соснами. Автоматы лежали рядом, овчарки выли.

Только на третьи сутки начальник конвоя наконец очухался и приказал мужикам открыть дверь и по одному покинуть клуб.

Мужики не подчинились. Начальник предупредил: «Буду стрелять!» — но и это не возымело действия. В заколоченном клубе зекашки умоляли конвоиров вызволить их, однако угрозы конвоя и мольбы женщин только подхлестнули насильников: они еще не пресытились «трамваем», а когда там в Бугурчан снова привезут баб! И кинулись насиловать еще ожесточенней…

Конвоиры вырубили дверь топором. Начальник повторил предупреждение, но мужики не реагировали и теперь. Тогда солдаты стали стрелять — сперва в воздух, потом в копошащееся на полу месиво тел.

Были жертвы.

Но отупевшие, раздавленные, безразличные ко всему три женщины не интересовались, кто убит и сколько.

Глинка Е. С.«Колымский трамвай» средней тяжести // Нева. – 1989. – № 10.

Глинка Елена Семеновна
Родилась в Новороссийске в 1926 году. Отец – моряк, капитан океанологического судна, при советской власти постоянно подвергавшийся репрессиям. В 1941–1943 годах находилась в оккупированном Новороссийске.

В 1949 году поступила на первый курс Ленинградского кораблестроительного института, не указав в анкете того факта, что была в оккупации.

17 января 1951 года арестована органами МГБ в Ленинграде. Обвинение по ст. 58-1 «а» (измена Родине) за то, что находилась в оккупированном фашистскими войсками Новороссийске.

Приговор: 25 лет ИТЛ, 5 лет поражения в правах, конфискация имущества.

Отбывала срок на Колыме: Магадан, Бугурчан, Ола, Балаганное, Талон, Дукча, 23-й километр, 56-км по Колымской трассе и другие лагерные командировки в тайге.

9 мая 1956 года освобождена и реабилитирована полностью.

ПРЕВРАЩЕНИЕ ДЕТЕЙ В РАБОВ (ВКЛЮЧАЯ СЕКСУАЛЬНЫХ РАБОТОВ) В СТАЛИНСКИХ ТЮРЬМАХ

В сорок втором году в лагерь начали поступать целые партии детей. История их была коротка, ясна и страшна.

Все они были осуждены на пять лет за нарушение закона военного времени: «О самовольном уходе с работы на предприятиях военной промышленности». Это были те самые «дорогие мои мальчишки» и девчонки 14-15 лет, которые заменили у станков отцов и братьев, ушедших на фронт.

Про этих, работавших по десять часов, стоя на ящиках — они не доставали до станка, — написано много трогательного и умиленного. И все написанное было правдой.

Не было только написано о том, что происходило, когда — в силу обстоятельств военного времени — предприятие куда-нибудь эвакуировалось. Конечно, вместе с «рабсилой». Хорошо еще, если на этом же заводе работала мать, сестра, кто-нибудь из родных… 

Ну, а если мать была ткачихой, а ее девочка точила снаряды?.. На новом месте было холодно, голодно, неустроенно и страшно. Многие дети и подростки не выдерживали этого и, поддавшись естественному инстинкту, сбегали к «маме».

И тогда их арестовывали, сажали в тюрьму, судили, давали пять лет и отправляли в лагерь.

Пройдя через оглушающий конвейер ареста, обыска, тюрьмы, следствия, суда, этапа — эти мальчики и девочки прибывали в наши места уже утратившими от голода, от ужаса с ними происшедшего всякую сопротивляемость. Они попали в ад, и в этом аду жались к тем, кто им казался более сильным. Этими сильными были, конечно, блатари и блатарки.

На «свеженьких» накидывалась вся лагерная кодла. Бандитки продавали девочек шоферам, нарядчикам, комендантам. За пайку, за банку консервов, а то и за самое ценное — глоток водки. 

А перед тем как продать девочку — ощупывали ее как куру: за девственниц можно было брать больше. Мальчики становились «шестерками» у паханов, у наиболее сильных, более обеспеченных.

Они были слугами, бессловесными рабами, холуями, шутами, наложниками, всем, кем угодно. Любой блатарь, приобретя за пайку такого мальчишку, мог его бить, морить голодом, отнимать все, что хочет, вымещать на нем все беды своей неудачливой жизни.”

Источник: http://newconcepts.club/articles/2850.html

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.